klyaksina: (Default)
С удовольствием стал я теперь заглядывать в кухню к кухарке Аннушке.
Заглянешь и отыскиваешь глазами... А Аннушка уже знает, что мне нужно, и указывает на высокое жестяное ведро в углу кухни.
— Здесь, здесь, барин.
— Из водопровода?
— Из будки. Даром отпускают воду-то.
Смотрю в ведро, засматриваюсь и не могу наглядеться. Вместо мутной желтой камской влаги ведро наполняет чистая, прозрачная вода, не дающая никакого осадка и позволяющая видеть глубокое ведерное дно.
Красота, да и только!
— Светлая вода, Аннушка!
— Хорошая вода, барин.
— А ну-ка, соорудите из этой воды самоварчик!
И через четверть часа я благодушествую за чаем, вода для которого сделана как бы по особому заказу городской водопроводной фабрикой.
И кажется мне, что и чай стал ароматнее, и сахар вкуснее, и сам самовар светлее. И в его добродушном кипении я улавливаю славословие отцам города, так или иначе осилившим таки водопроводный вопрос и приблизившим эту нескончаемую, казалось, эпопею к довольно сносному окончанию.

Бювар. 8 декабря 1906

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")


"К истории пермского городского водопровода": http://www.archive.perm.ru/projects/articles-and-publications/1116125-the-history-of-the-perm-municipal-water-supply/

"Скорее напоите нас!", 1904 год: http://klyaksina.livejournal.com/690257.html
"Водопроводный вопрос", 1904 год: http://klyaksina.livejournal.com/328627.html
klyaksina: (Default)
Имея сильное желанье
Увидеть здешний "польский бал",
Я в Благородное собранье
Всего лишь первый раз попал.
Неосторожен, к сожаленью,
И слишком аккуратен был,
Не зная их обыкновенья,
К концерту вовремя спешил.
Пришел - совсем пустая зала,
И потому пришлось начала
Ждать терпеливо целый час.
Не знаю, может быть, у нас
В Перми такое запозданье
Считается за высший шик,
Но я к такому ожиданью
В Москве, по правде, не привык.
Но устроителей по праву
Нельзя в сем деле обвинять:
У публики такие нравы,
Что непременно опоздать
Она старается беспечно.
Пред залою пустой, конечно,
Кому ж охота выступать?
Кто станет петь или играть?
Считается хорошим тоном
На бал приехать попоздней,
Для многих сделалось законом
Такое правило, ей-ей.
Такой закон давно был в силе,
Он действует немало лет,
А лучше б, если отменили
Старинный этот этикет.
На все былые предрассудки
Мы до сих пор довольно чутки:
В театр мы любим опоздать
И тем спектаклю помешать.
Что ж, право, делать с этикетом,
Когда еще Онегин сам
Любил с своим двойным лорнетом
Пройтись меж кресел по ногам!

Гамма. 27 ноября 1903


("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Позвольте скромное посланье
Сегодня земству посвятить.
У вас последнее собранье
Решило женщин допустить
На должность гласных. Много споров
И всевозможных разговоров
Вы возбудили средь газет.
Чего — чего в них только нет!

За женщин земскому собранью
Пришлось победу одержать, —
Там наконец пришли к сознанью,
Что женщина не только мать,
Не только верная подруга,
Кухарка, нянька иль супруга,
А муж над нею голова,
Но что и ей пора права
Иметь такие ж, как мужчине,
Что своевременно теперь
Открыть пред ней широко дверь.
Пришли к решению, что ныне
И женщина в наш славный век
Имеет званье: человек!

Пошире женщине дорогу
Пора мужчинам уступить,
Пред нею надо понемногу
И постепенно отступить.
Пора ей встать на почву права!
Для многих женщина — забава,
Игрушка, прихоть иль раба;
Но эта жалкая судьба
В наш век могучего прогресса
Немыслима, и в миг один
Московским земствам дан почин.
Недаром радуется пресса
И говорит: "Давно пора!
Дорогу женщине! Ура!"

Гамма. 16 октября 1903


("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
От милой родины далёко
Меня занёс суровый рок,
И вот я с северо-востока
Пишу домой немного строк.
Сюда тащился с страхом тайным,
Что в городе провинциальном
Умру от скуки я, и вот
Невере был такой расчёт.
Первопрестольной не мешает
С Перми во многом взять пример
И получиться: например,
Почти полгорода сияет
Здесь электричеством. У вас —
Коптящий, устарелый газ.

С давнишних пор Москва мечтает
О таксе для своих возниц,
Бесплодно головы ломает
Над таксомером масса лиц,
Но безуспешны их старанья...
В Перми московские мечтанья
В действительность обращены:
Давно таблицы введены.
Положим, кажется, возницы
(Грешок за ними этот есть)
Не очень уважают здесь
Для них введённые таблицы,
Но шкур с прохожих не дерут
И брань вдогонку не орут.

Продолжение под катом )

Гамма. 5 октября 1903

* "водицей "светлой" щегольнуть — воды речки Светлой или Светлушки (левый приток Данилихи) первоначально собирались использовать для пермского водопровода.
* Зимин — инженер, прославившийся строительством московского водопровода.

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Высшее заведение на Урале уже открыто, и от него могут открещиваться и Пермь, и Екатеринбург. Открылась... жульническая академия. Приисковая и рудничная горячка родила совсем небывалых профессоров. Эти новоявленные горные деятели находят руду даже там, где её и в помине нет. Это было бы великим шагом в науке и источником великих богатств, если б дело шло действительно о недрах земли.
Представьте себе, идёте вы по улице, по степи, где угодно, и видите несколько разбросанных кусков железной руды. Боже вас сохрани закричать: руда! залежи! И ещё того менее думайте о приобретении сей рудоносной земли.
Вот это самое стали проделывать новые уральские "академисты". Наехало на Урал, как известно, видимо-невидимо всяких покупателей его богатых недр. Собралась кучка местных попросту мужичков — хозяев земли и задалась целями "высшего специального образования": "Как бы это поддеть покупателей, уж очень они разгорелись на горные-то наши богатства. Таким людям можно иное всучить и невесть что. Открываем, братцы, "горную академию"!
Является к братцам желающий:
— Есть, мол, руда?
— И-и, сколь хошь! Купи, батюшка, нам и неохота возиться с нею.
— А где?
— Да вот.
И показывают с места в карьер, тут же. Руды, действительно, снаружи довольно. Купил. Собрал куски, полез копаться, ан там, внутри-то, хоть шаром покати, одна глина, либо чистый песок. Руды — ни малейшего намёка. Набросали продавцы сверху и продали. Покупатель не будь прост, скандала не затевает, а сам проделывает то же самое и сбывает другому. Вот какие рудоносные земли объявились на Урале, и вот, главное, какое "жульё" завелось здесь.
Следует ждать ещё чего-нибудь в этом роде. С наплывом чаятелей мгновенных обогащений, с ужасающим развитием этой горячечной погони Урал быстро деморализуется. Он начинает жить жизнью пресловутых портовых городов, — жизнью приключений, азарта, отчаянного объегоривания, облапошивания и всяческого стяжательного беснования.

Кри-Кри. 26 сентября 1898


("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Обычай старины блюдя,
Сегодня я за Воскресенье
Прошу у всей Перми прощенья,
К её подножью припадя.
Грешил пером! Не отпираюсь!
Душа раскаяньем полна,
Но я той мыслью ободряюсь,
Что на людях и смерть красна.
Ведь все грешны мы, нет сомненья,
Есть исповедаться нам в чём.
И в день прощёный Воскресенья
Должны бы всем без исключенья
Мы покаянным бить челом!
Смотрите, как теперь угрюма
Хоть наша городская дума,
Как кается! А почему?
Больших грехов свершила тьму.
На нужды города скупилась
Всегда, а ныне - вот те на!-
Переменила фронт она
И... электричеством прельстилась;
Но, осторожности полна,
Благоговея пред бюджетом,
Пока лишь центр Перми она
Снабдила этим модным светом.
Еще мрачнее, прах возьми,
Теперь окраины Перми!
Мы тешимся игрушкой модной,
А дума - это ль не грешно?-
Взяла вопрос водопроводный
И положила под сукно!
А опера? Кто б мог поверить,
Что нынче города отцы,
С концами не сведя концы,
Решили оперу похерить?!
Шесть лет кормили ею нас,
И вот, в один прекрасный час,
"Отцы" глубоко согрешили-
Нас корма этого лишили!

Вчера меня извозчик вез
К вокзалу, на лошадку гикал,
А в промежутках всё под нос
Из опер арии мурлыкал!
Из "Демона" один босяк
"Не плачь, дитя" мне спел так верно,
Что дал ему я не пятак,
А два двугривенных примерно.
Спроси-ка, Думушка, у всех,
И скажут все тебе уныло;
Да, Дума, величайший трех
Ты, не подумав, совершила!

(Little man. 26 февраля 1902)

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")

***

Jan. 31st, 2016 02:06 pm
klyaksina: (Default)
28 января на городской электрической станции впервые была пущена в ход пародинамическая машина, а 29 января состоялась проба освещения. Она сначала была сделана днём, и освещена была лишь часть Сибирской улицы, где поставлены обыкновенные дуговые фонари. После 12 часов ночи вся Сибирская была освещена и стала неузнаваемою. Свету масса...

31 января 1902
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Надворный советник Двадцатников говорил, что колесо жизни делает полный оборот от двадцатого до двадцатого.
- Я представляю себе жизнь таким образом, - говорил он. - Двадцатого я с толстым кошельком выхожу из казначейства. В течение тридцатидневной дороги со мной происходят разные служебные и домашние события, меня постигают горести и печали, а содержимое кошелька постепенно усыхает. И если оно совершенно усохнет к двадцатому - хорошо, если усохнет раньше - плохо. Тогда начинается мучительная жажда, вплоть до того момента, как снова войдёшь в казначейство. Вот так всю жизнь и вертишься.
Сегодня, а сегодня пятнадцатое, значит, до двадцатого еще пять дней, Двадцатников вбежал ко мне, не говоря ни слова, бросился ко мне на плечо и заплакал, как баба.
- Иван Иванович, голубчик, что случилось, что с тобой? Ну говори же скорей, не томи мою душу.
Иван Иванович бился на моей груди, как подстреленный тетерев, источал обильные слезы и не мог выговорить ни слова.
- Ну что ты ревёшь, как баба? В семействе что-нибудь неладно? Жена родила? Иль получил выговор? Да ну же, ну?
- О-грааа-би-линии! У-у-у-у!
И зарыдал еще сильнее.
- Послушай, голубчик, что ты за чушь городишь? Кто мor тебя ограбить? Ночью залезли в квартиру воры? Напали ночью где-нибудь в тёмном переулке? Я ведь знаю: ты там везде шляешься! Ну говори, воры что ли?
- Бла-го-тво-ри-тель-ни-цы... среди бела дня... И ниоткуда защиты... Нет спасенья! Вот что страшно!
- Нет, ты положительно спятил или пьян!
Но Двадцатников был, несомненно, ещё трезв, ибо шел только десятый час дня.
- Ты подумай только: сегодня на тебя налетит Марья Петровна - пятишницу! Завтра Марья Ивановна - пятишницу!
Послезавтра "сам" - пятишницу! И так без конца. Поневоле с ума сойдешь. Что я деньги-то сам что ли печатаю? Чай у меня не монетный двор!
- Иван Иванович! Так ведь это же добровольно! Ты бы не давал или ну хотя бы по двугривенному, чтоб отвязались!
- Да ты с ума сошёл! - воскликнул Иван Иванович. В глазах его блеснул настоящий ужас. - Это Марье-то Петровне двугривенный? Нет, ты настоящий дурак! Ты безумец! Ты пойми, это ведь не в кружку, а билет на благотворительный концерт!
- Ну взял бы один билет на рубль, если неудобно отказаться совсем.
- И опять, выходит, ты младенец! Ведь тебя даже и не спросят, сколько и за сколько. Ты - надворный советник, а значит, получай билеты в таком-то ряду. У тебя жена и взрослая дочь- значит, должен брать три билета, если не налетит к этому времени еще какая-нибудь родственница. Марья Петровна все знает, все разочтёт, взвесит,- ты только выкладывай деньги. А не выложить нельзя - супруга действительного статского советника! Э, да что с тобой толковать! Разве ты что-нибудь в этом понимаешь!
Иван Иванович начинает, видимо, успокаиваться.
- А ведь нет никакого спасения, никакого! Тебя найдут на службе, дома, в театре, в клубе, даже на Марсе! Найдут и сорвут пятишницу!
А там еще беспроигрышная, черт их дери, лотерея, чаи, фрукты, конфекты, наряды жене, дочери! У-у-ух! Подумал - мороз по коже!
Ну, однако, я заболтался и забыл, зачем, собственно, пришёл к тебе. Будь друг, одолжи красненькую до двадцатого. Представь себе: опять концерт - и никак нельзя отказаться, устраивает супруга начальника! Ну не наказание ли это за грехи наши?
Двадцатников сунул красненькую в кошелек и, прощаясь, пробормотал:
- Счастливец ты, завидую от души! Нигде не служишь, ресторана не содержишь, никакой торговли не имеешь. Одним словом, счастливец! Ну прощай, тороплюсь на службу, а там уж для меня у начальства имеются три зелёненьких билетика. Музыку, пение слушать будем, чёрт бы их всех взял! Упражнялись бы дома себе на здоровье. Так нет, на сцену лезут, да еще упрашивать себя заставляют! И драть дерут, да и от хмельного не отказываются. Ну прощай, заболтался я с тобой! Душу хоть немного отвел. А уж так накипело, так накипело, что ты и представить себе не можешь! Как завижу издали благотворительницу, так и начинает у меня все нутро переворачивать, так и начинает переворачивать, за себя опасаюсь: так и свистнул бы!
За Двадцатниковым захлопнулась дверь.
Да, затравили бедного!
И я, лежа на диване, рисую себе картину: по полю мечется заяц, а его тесным кольцом окружили благотворительницы:
- Ату его! Ату!

Гипербола. 27 ноября 1911

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Многие не успели не только сшить себе шубы, но и заказ сделать; вытащенные из кладовых зимние хламиды еще пропитаны благоуханием нафталина и прочих "антимольных" средств; обход и объезд именинниц 17 сентября пришлось делать в демисезонных костюмах, которые от летних отстали и к зимним не пристали.
Капуста, картошка и морковь, вовремя не снятые с гряд, погибли; по народному календарю Воздвижение — капустный праздник, после которого две недели идут капустные вечерки, но зимняя "рань" заморозила капусту, и вечерки почти что придется отменить "по не зависящим от их устроителей обстоятельствам", каковое обстоятельство грозит повести к уменьшению количества браков.
Кама посинела, как труп самоубийцы, пролежавший на собачьем дворе две недели. Еще немного — и она встанет и замрет в этом стоячем положении.
"Всесветные бабьи именины" справлялись, таким образом, среди снегов. В этот день не было даже оперного спектакля, конечно, не потому, что именинницы помешали (по нынешним временам любая именинница с радостью ухватится за возможность провести вечер именин в театре и таким путём избавиться от неприятной необходимости вечером опять принимать у себя гостей, которые успели отдохнуть после именинного пирога), а, как кажется, потому, что нынче на 17 сентября пришелся у евреев судный день — Иом Кипур. Как известно, это очень чтимый евреями день, и начинается он с 6 ч. вечера. А в составе нашей оперной труппы есть немало евреев.

Бювар. 10 сентября 1903

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
"Уходящая Москва". Помнится, под таким заголовком в иллюстрированных "Искрах" были помещены когда-то снимки с того, что или вымерло совершенно, или приближается к вымиранию в Москве.
Громоздкие, неуклюжие вагоны знаменитой конки с тощими клячами, уступившие место изящным вагончикам трамвая...
Не менее знаменитые московские тройки, на которых золотая Москва закатывалась кутить к Яру...
И многое, многое другое.
Я вспомнил тогда нашу Пермь.
Вспоминаю и теперь нашу старую ушедшую Пермь, особенно теперь, когда с открытием собственного университета она уже определённо, как говорится, выходит в люди...
И мне становится чего-то жаль.
Вот улица, где мне приходится часто ходить...
Вот маленький чистенький домик на четыре окна...
Как себя помню, окна всегда сплошь заставлены цветущими комнатными растениями.
Никогда ни одно из них не раскроется, и только иногда седая голова старушки в наколке и очках на лбу выглянет на улицу через отливающие радугой стекла.
И чудится за этими стеклами мирная обитель...
Гостиная ... Мебель в белых чехлах. Перед диваном между кресел стол с высокой лампой. На ламповом стекле вязаный колпачок. А под лампой коврик, вышитый шерстями и разукрашенный лакированными миндальными и кедровыми орешками.
Запах старины и деревянного масла...
Тишина. Только кот мурлыкает свою песню, да время от времени из древних часов выскочит кукушка и напомнит обитателям, что где-то есть жизнь, которая делает свое дело...
Ворота этой обители никогда не открывались, и только под калиткой вечно торчали две лапы и мокрый нос дряхлеющего четвероногого сторожа.
Теперь уж не то...
Нет цветов... Нет пса... Ворота - настежь, и на них вывеска.
- Принимается переписка на пишущей машинке.
Проходишь мимо и становится чего-то жаль...

А помнится, как мы ездили в старину на извозчиках.
Выйдешь бывало и свистнешь.
Улицы прямые: видно чуть не за версту.
Пустынно - хоть шаром покати.
Но вот кварталов за пять вздымается облако пыли и как туча надвигается все ближе и ближе.
Наконец извозчик со своей знаменитой линейкой и торчащими из сиденья пружинами останавливается.
- Ну-ка, братец, вези меня на Слудку!
А до Слудки кварталов двенадцать.
- Три гривенничка не пожалейте, барин!
— Да ты что, милый, ведь тут рукой подать.
- Подать-то подать, да кабы рукава, мотри, не лопнули. За четвертачок предоставлю.
Сойдёшься на двугривенном и едешь.
А на месте извозчик, отмахавший пять кварталов вскачь да двенадцать доступной для его лошадки рысью, кладет двугривенный до поры до времени за щеку и еще благодарит вас.
Теперь не то. Только пыль да грязь, пожалуй, всё те же.
Но погодите...
Не успеют ещё промелькнуть годиков пять-шесть, загудит трамвай, и там, где вы сейчас, стоя на одной ноге, отыскиваете свою застрявшую в грязи калошу, там толпа изящных граждан будет ломиться в вагон, а полный достоинства кондуктор будет командовать.
- Нет больше местов в вагоне. Нет больше местов. Сойдите с подножки. Мальчик с узлом, попадёшь под вагон - отвечать не будем.

Вот гимназия.
Сквозь громадные новые окна вы как будто и теперь видите тень дряхлого старца-директора.
Тощий, суворовского типа тайный советник, с куском белого пластыря на щеке.
Вот он, в халате и ночных туфлях, с громадным чубуком, выходит на первые уроки.
Заходит в класс и, какая бы гробовая тишина ни была, кричит:
- Молчать!!!
Говорят, как-то однажды талантливый звукоподражатель ученик при его появлении гаркнул что было сил это знаменитое "Молчать!"
Дряхлеющий тайный советник опешил и растерялся.
- Это кто сказал, - шамкая беззубым ртом, спросил он, - я или кто другой?
Вот он вечером, у всенощной, в гимназической церкви стоит в самой гуще учеников и зорко следит, чтобы все учащиеся благоговейно молились и до полу отвешивали земные поклоны...
Вот он выгнал за шалости из гимназии ученика, но через неделю он сам едет к нему на квартиру:
- Ты что же, батюшка, к нам не ходишь?..
- Вы меня выгнали, Ваше высокопревосходительство.
- Ну-ну, батюшка... Кто старое помянет - тому глаз вон...
И везет с собой ученика в гимназию...
А помните позднее инспектора?
Помните, как перед Пасхой пансионеры старших классов запаслись пивом и, попрятав его в печку, отправились на спевку разучивать пасхальные песнопения.
Пришел на спевку и инспектор.
Веселый, молодой ученический хор гремел:
- Пиво пием новое...
Кончили, а инспектор и заявляет:
- Что же старого-то не допили?
И вспоминаешь этих добрых чудаков, память о которых до сих пор живет среди нас, и хочется спросить, теплее ли сейчас живется нашей молодежи, долгую и добрую ли память унесут они с собой в жизнь из этих стен.

А Кама!
А маленькие одноэтажные пароходики!
Вы помните, как мы путешествовали на них? Едешь, едешь бывало - вдруг мель.
Капитан командует:
- Все пассажиры на корму!
Загрузили корму - нос поднялся.
Полный ход и с разбега пароход налетает серединой корпуса на мель...
- Пассажиры, на нос!
Загрузили нос - корма поднялась. Полный ход, и едешь дальше.
Где всё это?
Ушла старая Пермь...
Больше не вернется...

Сирин. 4 сентября 1916
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Трамвай близится к осуществлению, но, по слухам, линия пройдёт по Покровской улице до станции Пермь II, а почему бы не провести линию через Заимку, в которой масса жителей, у которых есть дети, посещающие учебные заведения горда Перми, для которых скорое и удешевлённое сообщение есть вопрос существенный. Будем надеяться, что городское управление пойдёт охотно навстречу по обслуживаю нужд не только господ проезжающих, но и коренных жителей Перми и окраин города.
(30 ноября 1913)
*Покровская улица - улица Ленина.
*Заимка - пригородный район, считалось, что Заимка, вместе с построенным здесь вокзалом, находилась в 4 верстах от города.
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")


Мечты о конке
Вся Пермь с наивностью ребёнка
Толкует, пишет и поёт:
Ах как приятно! Скоро конка
По нашим улицам пройдёт!
Квартиры вмиг подешевеют,
Возницы наши присмиреют,
Ключом общенье закипит,
И Пермь культурный примет вид.
А там - лиха беда начало -
Добьёмся мы во что б ни стало
Чтобы у нас не так, как встарь, -
Не керосиновый фонарь,
А электричество сияло!
А там... а там водопровод,
И храм наук перворазрядный,
И выстроен театр громадный,
Где развлекается народ...
Эх ты, доверчивый мечтатель,
Наивный пермский обыватель,
Эх ты, святая простота!
Ты не поверишь мне, конечно,
Как призрачная, недолговечна
Твоя гуманная мечта?
Ну что ж! И впредь мечтай, как прежде,
Разочаруйся, вновь желай,
Негодованием пылай
И снова верен будь надежде!
Желанье - это шаг в пути:
Желай сильней, сильней хоти,
И ты получишь то, что надо,
Долготерпению - награда!
Но и другим внимай глубоко
Народной мудрости словам:
Не подошла гора к пророку,
Тогда к горе пошёл он сам.

Иди к горе... Богатств в ней много,
Железной много в ней руды -
Конно-железная дорога
Наградой станет за труды!

(Little man. 1905)

*Конка в Перми так и не была построена. В 1911 году в городе начали поговаривать о трамвае. Однако первая трамвайная линия появилась уже в советское время, в 1929 году
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Боже мой, как всё-таки удручающе оригинальна провинция! Нет-нет - и вдруг почувствуешь, что, по выражению Антона Чехова, с удовольствием можно повеситься... Повеситься - не повесишься, а минутно, пока не встряхнёшься, тяжело, ужасно тяжело бывает. Толпа всюду опасный материал - в её и отрицательных, и положительных увлечениях. Психология её не может не интересовать глубоко всякого наблюдателя.
Но толпа провинциальная - особая толпа, во сто крат характернее, прямолинейнее массы больших центров, потому что, по условиям общественной жизни, она чувствует себя сильнее, деспотичнее.
- Как вы находите оперу?
- Э-э...
- Что? Как? Вы недовольны? Такою оперою? Такие силы! Вы безбожник! Неслыханно!!
- Позвольте, я ничего ещё не сказал... напротив... действительно...
- Это ужасно! Надо поклоняться! Взгляни и умри, а он вдруг "э - э"!..
- Представьте, он против нашей оперы!!
- Да он совсем не против, и нечего быть против, он только...
- А! И вы? Ловко! Хороши! Как вам не стыдно!?
Теперь, что будет с вами, читатель, если вы дозволите себе сказать по отношению к опере самую обыкновенную и всегда простительную истину: что совершенства нет на земле, что поэтому даже в нашей опере даже не бывают а "могут быть" изъяны. Вы погибли. Вам не будет ни прохода, ни проезда, вас заатакуют. Между прочим, вполне интеллигентный человек, незнакомый с вами лично, увидев вас стоящим с другим, знакомым ему лицом, подойдёт и громко выпалит последнему:
- Какая наглость - быть недовольным оперою!!
- Позвольте, мне-то какое дело? Я ничего...
- Наглость, наглость!!.
А вы кушайте на здоровье эту милую интеллигенту пилюлю...
Что-то свирепое, стихийно жестокое в подобном поведении провинциальной, чем-либо сильно увлекшейся публики. Даже восторгаться не смейте своими словами, а непременно так, как она. Орите во всю мочь, хлопайте себя по бёдрам, неистовствуйте, бросайтесь через оркестр, выкатывайте глаза... Иначе вы - изверг естества.
Хочу - и да поможет мне небо! - вполне откровенно говорить.
Опера у нас нынче - какой ещё не бывало. Силы её крупные, дорогие, ценные. Спектакли её идут прекрасно, они способны удовлетворить даже очень искушённого театрала. Опера вполне стоит своего успеха; её из вечера в вечер 500-рублёвые в среднем сборы продолжатся, вероятно, ещё и ещё. Публика получает истинное удовольствие и может быть вполне уверена, что это исключительный случай - слушать такую труппу в небольшом провинциальном городе. Опера, по-видимому, сделает в этом сезоне блестящие дела.
Всё, всё это - одна правда.
Но - ради здравого рассудка и чистой совести! - к чему тут такая отчаянная нетерпимость к чужому мнению, ну хотя бы заведомо неправильному? Что это за гнёт над мышлением иного, не в унисон, простите, бесноватому направления?
Почему такой незамолимый грех, почему кощунство - высказать, например, что в опере надо прежде всего петь, а затем играть? Почему такие-то артист или артистка, превосходные, обожаемые, несравненные, не могут переиграть, не допеть, производить "отсебятины" и т.д.? Где же уважение к самому себе, к своему я! Что же такое, наконец, артисты, как не те же люди? Чем мы, ведя себя таким образом, будем в их глазах? Чем они сами сделаются, купаясь вечно в море одних только цветов и восторгов, восторгов и цветов?!
Нормальна ли такая картина? Нормально ли, что приходится спрашивать об этом?
Непривычка к критике, к самоконтролю, застоянность, жизнь без умственных интересов, через пень-колоду, беспробудная спячка собственного царя в голове (а он есть, есть), вековечная стадность - вот продуктом чего является выше описанная картина. Ведь рассудить надо: если я бегаю по толпе и опрашиваю всех - кто не согласен со мною, и беру таких в штыки, требую, вымогаю согласие, насильно вербую своего полку, - то это значит ни больше ни меньше, что я вовсе не уверен в торжестве своего мнения, что во мне сидит противоречие, что я боюсь малейшего прикосновения критики, что всё здание моё - на песке и вот-вот грозит обрушением.
Да ещё если вы правы, если ваше, не согласное с общим, мнение неотразимо, фактически бесспорно - бегите вон, куда глаза глядят, ибо конца не будет вашему "миллиону терзаний", вас будут обвинять во всех смертных грехах...
Всеми силами надо протестовать против таких антиобщественных явлений, и первое условие успеха этого необходимого протеста - мужественная критика, откровенные, по крайнему разумению, рассуждения.

Кри-Кри. 26 сентября 1898
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
На дворе - осень, и притом одна из самых скучных и неприятных осеней. Осени, как известно, бывают разные, и из них под покровительством нашего великого поэта Пушкина находится только одна - поздняя осень.
Нам, пермякам, ни к чему перелистывать страницы поэзии, чтобы узнать, наступила ли у нас осень. Городской жизни не приличествует поэтический беспорядок, у них на каждый случай, на каждый день и час должны быть выработаны своим максимы и правила. Не горят на улицах фонари - значит луна освещает дорогу обывателям, по крайней мере должна освещать, и если её нет, то в этом она одна всецело виновата. Закрылось летнее общественное собрание - значит конечен летний сезон, наступила осень. Атак как летнее помещение клуба закрыто было третьего дня, то и первым осенним днём нужно у нас считать 8 сентября. С этого числа и до 15 ноября будет продолжаться гражданская осень.
15 ноября бывает Гурия на пегой кобыле, т.е. с этого дня снег всё упорнее и упорнее будет прикрывать серые слои непролазной осенней грязи, приготовляя санный путь Катерине-саннице (24 ноября) и зимний мост - Юрию холодному, Егорию с мостом (26 ноября). Кроме того, 15 ноября есть начало рождественского поста. Поэтому все "пышные жертвы", сиречь городские невесты, желающие выйти замуж в нынешнем году, должны быть до 15 ноября переименованы из дев в дамы. Таким образом, мы видим, что в делах супружества, как и в делах общественных, летний сезон приходится на зимний сезон природы. Марьяжное знойное лето декорируется сугробами снега, снежными пылинками-мотыльками и ледяными сосульками, играющими на декабрьском солнце всеми цветами радуги. В прохождении марьяжного лета есть только одна несообразность: первый месяц супружества почему-то называют медовым, а между тем всем известно, что мёд поспевает только к концу лета

Бювар. 10 сентября 1903
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")

***

Aug. 9th, 2014 01:36 pm
klyaksina: (Default)
Чудовищная белуга поймана близ Оханска крестьянином Богомягковым с товарищами рыбаками из села Богомягкова. Голова рыбы весит 5 пудов. Рыбаки продали этот необыкновенный по величине экземпляр за 100 рублей в рыбный магазин Шваревой. Хвост весом в 6 пудов приобретён колбасным заведением Ковальского. Сведущие люди и сами рыболовы объясняют поимку такой рыбы исключительным мелководьем нынешнего лета
(9 августа 1901)


31 июля пароход "Пермь" Любимова, отойдя от своей городской пристани вниз по реке Волге, мимо борской пристани шёл полным ходом и развил сильное волнение, которым затопило 8 лодок, гружённых огурцами. Последние уплыли.
(9 августа 1903)

Нынешнее лето отличалось необыкновенным в нашем крае чисто южным зноем и продолжительностью. Благодаря ему и получились небывалые результаты: например, на Липовой горе, при колонии душевнобольных (в 8 верстах от Перми), как нам передают, созрели редкие здесь плоды - помидоры (томаты), и даже арбузы.
(9 августа 1898)

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")

***

Jun. 1st, 2014 01:02 pm
klyaksina: (Default)
Наш бульвар в гигиеническом отношении самое неудобное место для гулянья. Никогда не поливающиеся аллеи от метения дамскими шлейфами представляют собой сплошные белые от пыли облака. Надышавшиеся сплошною пылью обыватели ощущают головокружение и головные боли. Разве так трудно администрации распорядиться поливать хотя бы одну главную аллею на городском бульваре? Ведь делается же это в других городах, даже в более бедных, чем наша Пермь.
(1 июня 1906)
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
- Чистая?
- Чистая!
- Вся пошла?
- Вся как есть!
Такими словами перекидывались в последние дни пермяки, освобождённые наконец от ледяных объятий Камы. Обыватель торжествует - Кама заколыхалась, пошла уже на всём протяжении и совершенно очистилась от... льда, но не от мути.
Точно устыдившись общих укоров и протестов, погода сделала такой внезапный скачок, что, обычно считаясь синонимом скуки, стала теперь дамою интересною и "приятною во всех отношениях".
Помилуйте, что ж это такое делается! От стужи непосредственный переход к 30-градусной жаре! Кое-где в углах дворов ещё лежат кучки снега, а солнце так жарит, что пермяки только тем и занимаются, что играют "водевиль с переодеванием": с утра облачаются чуть ли не в доху, потом в ватное пальто, затем в демисезонку, летнее, че-су-чу и, наконец, остаётся одно - одеться в Каму, погрузиться в неё по шею и так и сидеть... Обыватели застигнуты врасплох от перекочевавших сюда тропиков. Но жизнь всё-таки ключом забила, и Пермь моментально как бы выросла в большой, кипучий город. Всё зашумело, застрекотало, засуетилось, всё слилось в каком-то могучем колоссальном ура. Свистки пароходов, грохот "гитар", заливания скворцов, отчаянный, лихорадочно-поспешный треск колотушек сторожей, начинающих свой вахт-парад, по принятому здесь обыкновению, ещё с после обеда, блеяние коров, крики бьющихся в бабки мальчиков, завывание рабочих - "е-э-що ррраз!", громкие во всех концах разговоры, общий подъём духа...
Но crescendo, говорят, ещё впереди и будет достигнуто с приходом сюда с низу первого парохода. Дело в том, что образовались две группы отчаянных "тотошников". Играли на Каму: до или после Пасхи откроется навигация? Набили изрядную сумму, каковую, как всегда бывает, одна компания проиграла другой. Уговор такой: "дребезнуть" на эти деньги вовсю на первом же пароходе, буде на оном окажется приличный буфет. Надо, однако, полагать, что с последним условием едва ли станут церемониться.

Кри-Кри. 27 апреля 1897
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Нововведение из приятных.
Теперь пермяк, уехавший в Курью, не останется без приюта.
Только едва ли по душе будет этот буфет курьинским дачникам.
За буфетом, глядишь, выстроят курзал, потом появится оркестр музыки, затем открытая сцена, женский хор, "шансонетка"... одним словом, настоящий кафе-шантан, и когда-то тихая Курья превратится в летнее пермское "Эльдорадо", "Шато де флер" и тому подобное. Вот какая будущность Курьи представляется нам.
Одно только плохо - далеко до этого "Эльдорадо"... Это бы, впрочем, ещё ничего, что далеко, а вот Кама мешать будет...
Ну до ещё форменного "Эльдорадо" ждать долго, так что пока удовольствуемся буфетом.
Всё-таки прогресс, чёрт возьми!

В. Гукс. 22 апреля 1901
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Если бы понадобилось определить по-пермски все четыре времени года, то я определил бы так:
Весна - вскрытие Камы и прибытие пароходов.
Лето - открытие летнего клуба.
Осень - приезд артистов и открытие сезона (обязательно оперного).
Зима - для одних первый маскарад в Общественном собрании, а для других, "для тех, которые почище" (как говорится в "Ревизоре"), - польский бал в Благородке.

В.Г. 9 марта 1901

*Летний клуб Общественного собрания находился в Загородном саду (ныне Горьковский парк)
*Общественное собрание - один из пермских клубов (бывшее купеческое собрание), обычное место проведения городских балов, концертов, маскарадов. Отличалось от Благородного собрания демократизмом публики. Находилось на улице Сибирской (ныне Пушкинская библиотека)
*Благородка - Благородное собрание было старейшим и привилегированным клубом в Перми, в него входило высшее чиновничество. Размещалась Благородка на углу Сибирской и Вознесенской (ныне здание дома культуры УВД)

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Забудь, о Муза, про печали,
Повеселей кругом взгляни, -
Теперь весёлые настали
Широкой масленицы дни.
Блины - и крупные попойки,
Вино - и крупные блины,
Лихие праздничные тройки,
Сугробы снежной пелены.
Икра, и сёмга, и сметана,
Навага, корюшка, снетки,
Пир в кабинетном ресторане,
И за заставой пикники.
Наплыв у театрально кассы
Полуинтеллигентной массы,
Которою за весь сезон
Театр наш не был посещён,
Катанье на стальных салазках
С высокой горки вместе с той,
В чьих блещущих восторгом глазках
Так много жизни молодой.
Коньки... каток... лихие туры,
Каких не видывал каток:
Замысловатые фигуры,
Вплоть до сшибанья встречных с ног.
Пусть первый блин не будет комом!
Желаю всем друзьям, знакомым
Повеселее дни провесть,
Но - осторожней пить и есть!
Совет мой: вспоминать почаще
В широкой масленицы дни,
Что чем блины вкуснее, слаще,
Тем соблазнительней они
И тем опаснее, конечно:
Благоразумно неужель,
"Обкушавшись", уснуть навечно
Иль, в лучшем разе, лечь в постель?

Little man. 19 февраля 1902
("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")
klyaksina: (Default)
Я живу в Перми 8 лет. Рост города за это время в отношении развития торговли или промышленности увеличился крайне незначительно: появились две-три новые торговые фирмы, оживилась несколько жизнь проведением транзитной Пермь-Екатеринбургской дороги, возник лесопильный завод Балашевой, но, кажется, и только. Количество жителей за это время также не особенно заметно увеличилось.
Но зато как растёт Пермь в сторону всевозможного рода увеселительных и угостительных мест!
Началось, как известно всем, с пивных. 8-10 лет тому назад пивные в городе были все наперечёт и были они как бы в загоне: ни виду, ни оживления. Теперь мы видим пивные не только на каждом углу, но и прямо-таки через дом - через два.
И какие пивные! С музыкой, с цветами, с оркестрами даже! Все они шумят, гремят, граммофонят, все зазывают к себе "клиентов" самыми разнообразными способами.
И небезрезультатно: "клиенты" находятся для всех, пиво льётся рекой...
В Перми начинают строить грандиозные пивные заводы, расширять старые.
Теперь на улицах у вас то и дело мечутся в глазах специальные экипажи-ящики пивных заводов, в ушах везде и всюду звон пивных бутылок.
Пивные заняли в городе лучшие дома, платят за квартиры бешеные деньги, ещё более взвинчивая и без того непомерно высокие квартирные цены.
Давно ли у нас, в Перми, был единственный, сколько-нибудь порядочный ресторан Трутнева? Он был единственным, но дела его шли не так уж важно, и частенько-таки его залы пустовали.
Мы видим теперь рестораны с оркестрами, хорами, с певцами и певицами, рестораны, платящие за одни квартиры чуть ли не десятки тысяч рублей.
Рост пивных, по-видимому, завершает свой цикл. На сцену выступают рестораны. Началось с ресторанов первого разряда, а дальше пошли рестораны второ- и третьеразрядные.
Что сделалось с Пермью?.. Какие блага свалились на голову её обывателей для столь весёлой и... столь пьяной жизни?

Н. Б-ов. 9 февраля 1913

*Железная дорога Пермь - Кунгур - Екатеринбург была открыта 1 ноября 1909 года для спрямления пути в Сибирь. Ранее он проходил через Челябинск.
*Балашева Е.А. - пермская помещица и заводчица. Её принадлежал соляной завод на берегу Камы. Лесопильный завод был открыт 29 июля 1910 г. в 6 верстах от Перми в устье речки Мулянки
*В 1911 году по сведениям справочной книги "Вся Пермь" в городе было 60 пивных лавок и складов, а также 18 ресторанов
*Ресторан Е.Н. Трутнева - старейшее пермское заведение находилось на углу Екатерининской и Оханской (Газеты "Звезда")

("Прогулки по старой Перми: Страницы городского фельетона конца XIX - начала XX в.")

January 2017

S M T W T F S
1 2 3 4 5 6 7
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 04:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios